Гражданская Оборона
Гражданская Оборона
Тексты
Статьи
Янка Дягилева
Биография
Статьи
Тексты
Стихи
Форум
Видео
 
• Долгая счастливая жизнь - вся информация
• 15 альбомов в mp3 и 1Gb видео
• Анонсы концертов

* * *

В сущности тут получается, что группа некоторых лиц – новосибирское окружение и т.п. оказываются некой только что ни сектой – в любом случае – группой товарищей, по не очень понятной причине возогнавшей свои чувствадо степеней самоубийственных – в любом случае, предполагавших некое перерождение. Но тут что ли надо учесть и боковые обстоятельства – время, скажем, прибывает, принося некие неизвестные ранее смыслы – учитывая хотя бы какие-то формы современных выражений – рода Флуксуса, примерно этой зоны, еще какие-то польские штуки – по части напряжения не менее сильные – в случае Хасьора, скажем, Гротовского или польской поэзии (поляки тут особо интересны, поскольку обладали возможностями реализации этих смыслов – не потеряв к ним еще интерес). Я бы что ли определил это как зону Арто, которая то она есть, то ее нет – именно по жестокости процесса, который – при совладении с оным в состоянии дать принципиально иные художественные варианты. Но тут уже начинаются какие-то общественные условий, обстоятельства и склонности – В результате и получается не Гротовский, а Башлачев – который по молодости и погруженности в свои ощущения не мог отделить время от чего-то иного. Ну, разумеется, вся эта зона русского рока, физиологического по типу – причем, это приятная мне физиология питерских сквотов, сырой ветреной погоды, холода того же сквота, необходимости именно вот такого вектора выплеска. Но то, что в случае Петербурга было арт-действием – быстро канувшим (имеется в виду не только рок, но вся эта последовательность художественных процессов, начиная с НЧ/ВЧ – еще до Пушкинской, все эти Новые Дикие перешедшие затем в Новый классицизм Тимура Новикова – и затем ушедшее в принципиально иное пространство (в Петербурге, увы, теперь давно уже площадку определяют философы, что ли объясняющие, что это такое было)), то в иных местах выглядит иначе. Ну а в случае с Башлачевым и, в частности, с. Новосибирском и далее все скашивалось на какую-то общественную доминанту – Тальков, в сущности, орал и надрывался ничуть не хуже, чем Башлачев – при всей разнице возможных смыслов каждого. Кстати, первую книжку текстов Башлачева издали в Петербурге (а впервые опубликовал его тексты, кажется, я – это просто к тому, что опубликовано-то было в Риге, в «Роднике» – где все это воспринималось именно как художественная данность). Кстати, и Янку-то издавали (кассеты) в том же Петербурге – в лавочке рок-клуба и в «Нирване» на П.10. Что ли по этой причине, но отчего-то казалось, что большинство текстов Дягилевой имело отношение к территории в пределах Лиговки, Марата и Обводного, с какой-то естественной точкой Влад. Собора в качестве некой чисто архитектурной доминанты. Но они-то жили в других местах. Ну так вот весь Петербург весь свой запасом эстетических смыслов смыслы полностью употребил, не дойдя до возможности их само-продолжения, вот в чем главная печаль. И, как следствие, от всей это сильнейшей петербургской культуры середины 80-х начала 90-х общество получило только «Митьков», которых в качестве чего-то нормального в то время воспринимать было решительно невозможно. Ну пэтэушное, потому что дело. Но теперь о типологии смыслов – а что такое постмодернизм? В сущности, это был не более, чем термин, позволяющий каким-то образом определить нечто – не более того. Курицын его очень любил, этот термин. Если же считать его приметой употребление цитат, то все это исключительно о Москве – Пригов-Кибиров-Сорокин. В СПб такими вещами не развлекался никто. То есть то, чем там занимались – осталось вообще не описанным.Интересная такая штука. Тут на Летова легко взглянуть, младшего – находясь в совершенной арт-зоне (один брат, Сергей, это вполне свидетельствует) он принялся вываливаться (его принялись вываливать) в зону решительно абсурдную. Не удивительно, конечно, фразу «вечность пахнет нефтью» вполне можно употребить как из учебника по политэкономии, было бы желание. То есть проблема то в желании – и в возможностях таких и сяких желаний. Как только человек приступает к прямому описанию времени, в котором, как он полагает, живет, так уже понятно, что смысл его оставил – остаются только воспоминания об этом смысле – как только «время колокольчиков», так это уже практически тот же Тальков. Как только спето «деклассированным элементам…» - так эти самые деклассированные музыканты обнаруживают себя вовсе в другой истории. То есть, риск тут велик – любой смысл может быть растиражирован в сознаниях седьмиобразно. То есть, получаются две грустные истории (их больше, но чтобы не обращаться даже к теме необходимой смерти из «Швейцарской догматики», оставим две). Во-первых – что это такое тогда было, что потом пропало (это вот как тот же питерский рок – теперь слушать даже странно, а тогда все было правильно, то есть ощущавшийся смысл, к которому рок только добавлялся, иссяк, и осталась довольно нескладная музыка, не доведшая этот ощущаемый смысл до его укоренения в город хотя бы)? Во-вторых – да может ли вообще быть что-либо анти-буржуазное, которое не оказалось бы левацким? Ответы, в сущности, понятны.Но до сих пор нет языка, который позволил бы их записать без пафоса. Собственно, мне представляется, что именно к этому языку тогда в СПб и двигались,вот только не добрались. Ну, может быть до какой-то степени и добрались, только вот превратить его в общеупотребительный – нет никакой возможности. А раз так – то расса-а-асывается… P.S. В качестве что ли приложения. У меня когда-то давно, в то время, был текст «Письма ангелам», то, что ниже, я так и не опубликовал (и не буду, разумеется). Так, для иллюстрации. (6) Дягилева, мы падаем как снег - когда это деревце толкнут плечом. Нас внизу больше, чем выше. Мы сплетемся всеми своими шестеренками, лишь бы было хоть что-то, сплетшееся коленями: такие мы уж часовые шестеренки. Мы умрем быстрее, чем ты воскреснешь: будешь идти туда, мы оттуда - туда, откуда ты пошла уже обратно. Ну, придешь, а - где мы? Ангел недоделанный. С кепочкой на затылке. Кнопочкой прикрученной к темечку винтом навсегда. Я ж тебя люблю, когда бы ты ни долбанулась.Эта жизнь что-то уж похожа на проволоку: по ней надо идти, качаться: идти, глядеть вниз, падать вниз, светиться какой-нибудь хренью.Ты стала кем-то, чему нет имени. Ты лежишь там, где всем сладко спать: да под нами всегда снег. Лучше напейся, чем. Не летай, не лети так низко. Янка, ну мы все упадем снегом, который толкнут плечом - так, мимоходом, по пьяному делу: ну почему тебе так больно? Снег рассыпется на горошинки. Такая детская манка. Снег - это ж та же вода, но только такая странная: задумалась о себе, что ли?У тебя руки длинней волос, но они - руки и волосы – когда умываешься, станут мокрыми. Не лети, если можно, не надо: ты же не знаешь как это делать. Мы можем лучше говорить о картошке и о ее мешках - пыльных и грязных - мы же там родились и это наша родина. Нам некуда дальше ползти, чем красные точки границы. В России же все дороги грызутся друг с другом, как раки: а где раки - там и жижа, темно. Не наступи на стеклышко от бутылки, эти два цвета слишком отвратительны вместе.Не летай же, не улетай - тебе некуда. Да в Петербурге же все старухи навсегда блокадницы. Не надо так махать руками так неумело. Тебя же употребили, как коробок спичек школьники: с краю и - внутрь. И эта лошадка на обложке еще изогнулась, прыгнула, а ты уже умерла. Они все, когда станут старыми, они вынесут к Владимирской продавать щипцы, гвоздки, плоскогубцы, губки и желтый цвет в сумерках завсегда будет солнце. Я бы, конечно, не знал, что с тобой делать, когда бы ты жила. Мы все, когда станем старыми, станем близоруко щуриться, глядя на всех проходящих подряд. Они же, скотины такие, красивые: молодые, а мы продаем им ржавые кусачки. Они не покупают, и - правы. Но ты умерла головой вниз: смерть тебе пухом. Смерть тебе сухим снегом. Смерть тебе спиртом, тебе смерть водкой. Травкой по все твои ушки, пятки, пальчики ног. Падай, девонька, падай. Ну что, пьяная птичка: как тамошним клювиком воду из лужицы хлебать? Нажралась, да? всеми своими коленками? Все очень всегда просто: лежит на полу монетка-копеечка, ее оттуда а не сокрести-выскребсти-отодрать: на колени в угол на горох. Тебя, в общем, больше не будет. Если честно, думаю, ты была дурой. И, кажется, полной уродкой. Вот и улетела от такого ужаса. Чтоб не продавать кусачек на Владимирской, где солнца в любой день штуки две-три - как голову задерешь. По нам всем, конечно, потом едет трактор. По тебе он сразу, то есть - самый свежий. Я не знаю кто ты и кем была. Надеюсь, под трактором тебе было хорошо. Теперь ты лежишь подо всеми, кто тебя хотел. Ну что ж, в подземном переходе гаснут фонари, в две минуты изловчиться проскочить версту. По приказу - бить заразу из подземных дыр. И по первому по классу жизни будет нам тюрьма. Гори-гори ясно, чтобы не погасло, славься великий рабочий народ, разорвали нову юбку и заткнули ею рот, славься великий рабочий народ, непобедимый могучий народ, могучий народ. Гори-гори ясно, чтобы не погасло. Лейся песня на просторе, залетай в печные трубы - рожки-ножки-книжки черным дымом, а ты гори ясно, чтоб да не погасло, гори-гори ясно, чтоб да не погасло. Гори-гори ясно, три рубля. А-а-а-а-а-а - ну, штук триста двенадцать этой буквы. Не будет тебя, Янка, больше, но и меньше, конечно, не станет. И эта соль на чужой земле. Но это - так себе, от гордыни. Ну, и не удалось ладошками правых рук друг о друга. Лети, детка, лети. Над городом - вьюга из самых разных мест. Александр Левкин (писатель, публицист), 1991 г., не публиковалось